RSS Выход Мой профиль
 
Бианки В. В. Рассказы и сказки.| По следам


ПО СЛЕДАМ


СНЕЖНАЯ КНИГА
Н
абродили, наследили звери на снегу. Не сразу поймешь, что тут было. Налево под кустом начинается заячий след. От задних лап следок вытянутый, длинный; от передних — круглый, маленький.
Пошел заячий след по полю. По одну сторону его — другой след, по-больше; в снегу .от когтей дырки — лисий' след. А по другую сторону заячьего следа еще след: тоже лисий, только назад ведет.
Заячий дал круг по полю; лисий — тоже. Заячий в сторону; лисий за ним. Оба следа кончаются посреди поля.
А вот в стороне — опять заячий след. Пропадает, дальше идет...
Идет, идет, идет — и вдруг оборвался — как под землю ушел! А где пропал, там снег примят, и по сторонам будто кто пальцами мазнул.
Куда лиса делась?
Куда заяц пропал?
Разберем по складам.
Стоит куст. С него кора содрана. Под кустом натоптано, наслежено. Следы заячьи. Тут заяц жировал: с куста кору глодал. Встанет на задние лапы, отдерет зубами кусок, сжует, переступит лапками, рядом еще кусок сдерет. Наелся и спать захотел.
Пошел искать, где бы спрятаться.
А вот — лисий след, рядом с заячьим. Было так: ушел заяц спать. Час проходит, другой. Идет полем лиса.
Глядь, заячий след на снегу! Лиса нос к земле.
Принюхалась: след свежий!
Побежала по следу.
Лиса хитра, и заяц не прост: умел свой след запутать. Скакал, скакал по полю, завернул, выкружил большую петлю, свой же след пересек — ив сторону.
След пока еще ровный, неторопливый: спокойно шел заяц, беды за собой не чуял.
Лиса бежала, бежала — видит, поперек следа свежий след.
Не догадалась, что заяц петлю сделал.
Свернула вбок — по свежему следу: бежит, бежит — и стала: оборвался след! Куда теперь?
А дело простое: это новая заячья хитрость: двойка.
Заяц сделал петлю, пересек свой след, прошел немного вперед, а потом обернулся — и назад по своему следу.
Аккуратно шел — лапка в лапку.
Лиса постояла, постояла — и назад. Опять к перекрестку подошла. Всю петлю выследила.
Идет, идет, видит — обманул ее заяц: никуда след не ведет!
Фыркнула она и ушла в лес по своим делам.
А было вот как: заяц двойку сделал — прошел назад по своему следу.
До петли не дошел — и махнул через сугроб — в сторону.
Через куст перескочил и залег под кучу хвороста.
Тут и лежал, пока лиса его по следу искала.
А когда лиса ушла,— как прыснет из-под хвороста — и в чащу.
Прыжки широкие,— лапки к лапкам: гонный след.
Мчит без оглядки. Пень по дороге. Заяц мимо. А на пне...
А на пне сидел большой филин.
Увидал зайца, снялся, так за ним и стелет. Настиг и цап в спину всеми когтями!
Ткнулся заяц в снег, а филин насел, крыльями по снегу бьет, от земли отрывает.
Где заяц упал, там снег примят. Где филин крыльями копал,— там знаки на снегу, будто от пальцев.
Улетел заяц в лес. Оттого и следа дальше нет.

ПО СЛЕДАМ
С
кучно Егорке целый день в избе. Глянет в окошко, бело кругом. Замело лесникову избушку снегом. Белый стоит лес.
Знает Егорка полянку одну в лесу. Эх, и местечко! Как ни придешь — стадо куропачей из-под ног. Фррр! Фррр! — во все стороны. Только стреляй!
Да что куропатки! Зайцы там здоровые! А намедни видал Егорка на поляне еще след — неизвестно чей. С лисий будет, а когтищи прямые, длинные.
Вот бы самому выследить по следу диковинного зверя. Это тебе не заяц! Это и тятька похвалит.
Загорелось Егорке: сейчас в лес бежать!
Отец у окошка сапоги валяные подшивает.
— Тять, а тять!
— Чего тебе?
— Дозволь в лес: куропачей пострелять!
— Ишь, чего вздумал, на ночь глядя-то!
— Пусти-и, тять! — жалобно тянет Егорка.
Молчит отец; у Егорки дух заняло — ой, не пустит!
Не любит лесник, чтоб парнишка без дела валандался. А и то сказать: охота пуще неволи. Почему мальчонке не промяться? Все в избе да в избе...
— Ступай уж! Да гляди, чтоб до сумерок назад. А то у меня расправа коротка: отберу фузею и ремнем еще настегаю.

Фузея — это ружье. У Егорки свое, даром что парнишке четырнадцатый год. Отец из города привез. Одноствольное, бердана называется. И птицу и зверя из него бить можно. Хорошее ружье.
Отец знает: бердана для Егорки — первая вещь на свете. Пригрози отнять — все сделает.
— Мигом обернусь,— обещает Егорка. Сам уже п олуш у. бок напялил и берданку с гвоздя сдернул.
— То-то, обернусь! — ворчит отец.— Вишь, по ночам волки кругом воют. Смотри у меня!
А Егорки уж нет в избе. Выскочил на двор, стал на лыжи — ив лес.
Отложил лесник сапоги. Взял топор, пошел в сарай сани починять.
Смеркаться стало. Кончил старик топором стучать.
Время ужинать, а парнишки нет.
Слышно было: пальнул раза три. А с тех пор ничего.
Еще время прошло. Лесник зашел в избу, поправил фитиль в лампе, зажег ее. Вынул каши горшок из печи.
Егорки все нет. И где запропастился, поганец?
Поел. Вышел на крыльцо.
Темь непроглядная.
Прислушался — ничего не слыхать.
Стоит лес верный, суком не треснет. Тихо, а кто его знает, что в нем?
— Воууу-уу!..
Вздрогнул лесник. Или показалось?
Из лесу опять:
— Воуу-уу!..
Так и есть, волк! Другой подхватил, третий... целая стая!
Екнуло в груди: не иначе, на Егоркин след напали звери!
— Вуу-вооу-уу!..
Лесник заскочил в избу, выбежал — в руках двустволка. Вскинул к плечу, из дул полыхнул огонь, грохнули выстрелы.
Волки пуще. Слушает лесник: не отзовется ли где Егорка?
И вот из лесу, из темноты, слабо-слабо: «бумм!»
Лесник сорвался с места, ружье за спину, подвязал лыжи — ив темноту, туда, откуда донесся Егоркин выстрел.
Темь в лесу —* хоть плачь! Еловые лапы хватают за одежду, колют лицо. Деревья плотной стеной — не продерешься.
А впереди волки. В голос тянут:
— Вуу-ооуууу!..
Лесник остановился; выстрелил еще.
Нет ответа. Только волки.
Плохое дело!
Опять стал продираться сквозь чащу. Шел на волчий голос.
Только успел подумать: «Воют,— пока, значит, еще не добрались...» Тут разом вой оборвался. Тихо стало.
Прошел лесник еще вперед и стал.
Выстрелил. Потом еще. Слушал долго, ш Тишь какая — прямо ушам больно, р Куда пойдешь? Темно. А идти надо.
Двинулся наугад. Что ни шаг, то гуще. Ер • Стрелял, кричал. Никто не отвечает.
И опять, уж сам не зная куда, шагал, продирался по лесу.
Наконец совсем из сил выбился, осип от крика.
Стал — и не знает, куда идти: давно потерял, в какой стороне дом.
Пригляделся: будто огонек из-за деревьев? Или это «волчьи глаза блестят?
Пошел прямо на свет. Вышел из лесу: чистое место, посреди него изба. В окошке свет.
Глядит лесник, глазам не верит: своя изба стоит?
Круг, значит, дал в темноте по лесу.
На дворе еще раз выстрелил.
Нет ответа. И волки молчат, не воют. Видно, добычу делят.
Пропал парнишка!
Скинул лесник лыжи, зашел в избу. В избе тулупа не снял, сел на лавку. Голову на руки уронил да так и замер.
Лампа на столе зачадила, мигнула и погасла. Не заметил лесник.
Мутный забелел свет за окошком.
Лесник поднялся. Страшный стал: в одну ночь постарел и сгорбился.
Сунул за пазуху хлеба краюху, патроны взял, ружье.
Вышел на двор — светло. Снег блестит.
Из ворот тянутся по снегу две борозды от Егоркиных лыж.
Лесник поглядел, махнул рукой. Подумал: «Если б луна ночью, может, и отыскал бы парнишку по белотропу. Пойти хоть косточки собрать! А то бывает же такое! — может, и жив еще?..
Приладил лыжи и побежал по следу.
Борозды свернули влево, повели вдоль опушки.
Бежит по ним лесник, сам глазами по снегу шарит.
Не пропускает ни следа, ни царапины. Читает по снегу, как по книге.
А в книге той записано все, что с Егоркой приключилось за ночь.
Глядит лесник на снег и все понимает: где Егорка шел и что делал.
Вот бежал парнишка опушкой. В стороне на снегу крестики тонких птичьих пальцев и острых перьев.
Сорок, значит, спугнул Егорка. Мышковали тут сороки: кругом мышиные петли-дорожки.
Тут зверька с земли поднял.
Белка по насту прыгала. Ее след. Задние ноги у нее длинные — следок от них тоже длинный. Задние ноги белка вперёд за передние закидывает, когда по земле прыгает. А передние ноги короткие, маленькие — следок от них точечками.
Видит лесник: Егорка белку на дерево загнал, там ее и стукнул. Свалил в снег с. ветки.
«Меткий парнишка!»— думает лесник.
Глядит: здесь вот Егорка подобрал добычу и дальше пошел в лес.
Покружили, покружили следы по лесу и вывели на большую поляну.
На поляне Егорка, видать, разглядывал заячьи следы — малики.
Густо натропили зайцы: тут у них и петли и сметки — прыжки. Только Егорка не стал распутывать заячьи хитрости: лыжные борозды прямо через малики идут.
Вон дальше снег в стороне взрыхлен, птичьи следы и обгорелый пыж на снегу.
Куропатки это белые. Целая стая спала тут, в снег зарывшись.
Услышали птицы Егорку, вспорхнули. А он выпалил. Все улетели; одна шмякнулась. Видно, как билась на снегу.
Эх, лихой рос охотник: птицу на лету валил! Такой и от волков отбиваться может, даром им в зубы не дастся.
Заторопился лесник дальше, сами ноги бегут, поспевают.
Привел след к кусту — и стоп!
Что за леший?
Остановился Егорка за кустом, толчется лыжами на месте, нагнулся — и рукой в снег. И в сторону побежал.
Метров сорок прямо тянется след, а дальше колесить стал. Э, да тут звериные следы! Величиной с лисьи, и с когтями...
Что за диковина? Сроду такого следа не видано: не велика лапа, а коггшци с вершок длиной, прямые, как гвозди!
Кровь на снегу: пошел дальше зверь на трех. Правую, переднюю, Егорка ему зарядом перешиб.
Колесит по кустам, гонит зверя.
Где уж тут было парнишке домой ворочаться: подранка разве охотник бросит?
Только вот что за зверь? Больно здоровые когтищи! Тяпнет такими по животу из-за куста..: Парнишке много ли надо!
Глубже и глубже в лес лыжный след — сквозь кусты, мимо пней, вокруг поваленных ветром деревьев. Еще на корягу налетишь, лыжу поломаешь!
Эх, желторотый! Заряд, что ли, бережет? Вот это место — за вывороченными корнями — и добить бы зверя. Некуда ему тут податься.
А руками разве скоро возьмешь? Сунься к нему, к раненому! Обозленный-то и хомячишко в руки не дастся, а этот зверь, видать, тяжелый: дырья от него в снегу глубокие.
Да что же это: никак снег падает? Беда теперь: занесет след, тогда как быть?
Ходу! Ходу!
Кружит, колесит по лесу звериный след, за ним лыжный. Конца не видно.
А снег гуще, гуще.
Впереди просвет. Лес пошел редкий, широкоствольный. Тут скорей еще следы засыпает, все хуже их видать, трудней разбирать.
Вот наконец: догнал тут Егорка зверя! Снег примят, кровь на нем, серая жесткая шерсть.
Поглядеть надо по шерсти-то, что за зверь такой. Только неладно тут как-то наслежено... На оба колена парнишка в снег упал...
А что там впереди торчит?
Лыжа! Другая! Узкие глубокие ямы в снегу: бежал Егорка, провалился...
И вдруг — спереди, справа, слева, наперерез — машистые, словно собачьи, следы.
Волки! Настигли, проклятые!
Остановился лесник: на что-то твердое наткнулась его правая лыжа.
Глянул: бердана лежит Егоркина.
Так вот оно что! Мертвой хваткой схватил вожак за горло, выронил парнишка ружье из рук,— тут и вся стая подоспела...
Конец! Взглянул лесник вперед: хоть бы одежи клок подобрать!
Будто серая тень мелькнула за деревьями. И сейчас же оттуда глухое рычание и тявк, точно псы сцепились.
Выпрямился лесник, сдернул ружье с плеча, рванул вперед.
За деревьями над кучей окровавленных костей, оскалив зубы и подняв шерсть, стояли два волка. Кругом валялись, сидели еще несколько...
Страшно вскрикнул лесник и, не целясь, выпалил сразу из обоих стволов.
Ружье крепко отдало ему в плечо. Он покачнулся и упал в снег на колени.
Когда разошелся пороховой дым, волков уже не было.
В ушах звенело от выстрела. И сквозь звон ему чудился жалобный Егоркин; голос: «Тять!»
Лесник зачем-то снял шапку. Хлопья снега падали на ресницы, мешали глядеть.
— Тять!..— так внятно опять почудился тихий Егоркин голос.
— Егорушка! — простонал лесник.
— Сними, тять!
Лесник испуганно вскочил, обернулся...
На суку большого дерева, обхватив руками толстый ствол, сидел живой Егорка.

— Сынок! — вскрикнул лесник и без памяти кинулся ц дереву.
Окоченевший Егорка мешком свалился на руки отцу.
Духом домчался лесник до дому с Егоркой на спине. Только раз пришлось ему остановиться — Егорка пристал лепечет одно:
— Тять, бердану мою подбери, бердану...
* * *
В печи жарко пылал огонь. Егорка лежал на лавке под тяжелой овчиной. Глаза его блестели, тело горело.
Лесник сидел у него в ногах, поил его горячим чаем с блюдечка.
— Слышу, волки близко,— рассказывал Егорка.— Сдрейфил я! Ружье выронил, лыжи в снегу завязли, бросил. На пер. вое дерево влез,— они уж тут. Скачут, окаянные, зубами щелкают, меня достать хотят. Ух, и страшно, тятя!
— Молчи, сынок, молчи, родимый! А скажи-ка, стрелок, что за зверя ты подшиб?
— А барсука, тетя! Здоровый барсучище, что твоя свинья. Видал когти-то?
— Барсук, говоришь? А мне и невдомек. И верно: лапа-то у него когтистая. Ишь, вылез в оттепель, засоня! Спит он в мороз, редкую зиму вылезет. Погоди вот — весна придет, я тебе нору его покажу. Знатная нора! Лисе нипочем такой не вырыть.
Но Егорка уже не слышал. Голова его свалилась набок, глаза сами закрылись. Он спал.
Лесник взял у него из рук блюдце, плотней прикрыл сына овчиной и глянул в окно.
За окном расходилась метель. Сыпала, сыпала и кружила в воздухе белые легкие хлопья — засыпала путаные лесные следы.

ФОМКА-РАЗБОЙНИК
Ш
ироко ходит океанская волна. От гребня до гребня — двести метров. А внизу вода темная, непроглядная.
Много рыбы в Ледовитом океане, только ловить ее трудно.
Над волнами стаей летают белые чайки: рыбачат.
Часами на крыльях: присесть некогда. Глазами впились в воду: следят, не мелькнет ли где темная спинка рыбы.
Большая рыба — в глубине. Малек — тот самым верхом ходит, табунами.
Заметила чайка табун. Скользнула вниз. Окунулась, схватила рыбешку поперек тела — и опять на воздух.

Увидели другие чайки. Слетелись. Кувыркаются в воду. Хватают. Дерутся, кричат.
Только зря ссорятся: густо малек идет. На всю артель хватит.
А волна катит в берег.
В последний раз встала обрывом, лопнула — и гребнем вниз.
Громыхнула галькой, вскинула пеной — и назад в море.
А на грядке — на песке, на гальке — рыбешка дохлая осталась, ракушка, морской еж, черви. Тут только не зевай, хватай, а то шальной волной прочь смоет. Легкая пожива!
Фомка-разбойник уж тут как тут.
Посмотреть на него — чайка как чайка. И ростом тот же, и лапы с перепонками. Только темный весь. А рыбачить не любит, как другие чайки.
Стыдно прямо, пешком на берегу бродит, пробавляется дохлятиной, как ворона какая-нибудь.
А сам то на море, то на берег глянет, не летит ли кто? Любит подраться. Зато и прозвали его разбойником.
Увидал: кулики-сороки на берегу собрались, морские желуди с мокрых камней собирают.
Сейчас туда.
В один миг распугал всех, разогнал: мое здесь все,— прочь!
В траве мышка-пеструшка мелькнула. Фомка на крылья — и туда. Крылья у него острые, быстрые.
Пеструшка — бежать. Катится шариком, спешит к норке.
Не успела! Фомка догнал, стукнул клювом. У пеструшки дух вон.
Уселся, разделал пеструшку. И опять на берег: бродит, дохлятину подбирает, в море поглядывает — на белых чаек.
Вот отделилась одна от стаи, летит к берегу. В клюве — рыбка. Детям несет в гнездо. Изголодались, поди, маленькие, пока мать рыбачила.
Чайка ближе и ближе. Фомка на крылья и к ней.
Чайка заметила, чаще крыльями замахала, стороной, стороной забирает. Клюв у нее занят —г нечем защищаться от разбойника.
Фомка за ней.
Чайка ходу — и Фомка, ходу.
Чайка выше — и Фомка выше.
Нагнал! Сверху, как ястреб, ударил.
Взвизгнула чайка, однако рыбку не выпускает.
Фомка опять вверх забирает.
Чайка туда, сюда — и мчится изо всех сил.
Да от Фомки не уйдешь! Он быстрый и верткий, как стриж. Опять сверху повис — вот-вот ударит!..
Не выдержала чайка. Закричала от страха.— выпустила рыбку.
Фомке только того и надо. Не дал рыбешке и в воду упасть,— подхватил в воздухе и проглотил на лету.
Вкусна рыбка!
Чайка кричит, стонет от обиды. А Фомке что! Знает, что чайке его не догнать. А и догонит — ей же хуже.
Глядит,— не летит ли где другая чайка с добычей?
Ждать недолго: одна за другой потянули чайки домой — к берегу.
Фомка им спуску не дает. Загоняет, замучит птицу, подхватит у нее рыбешку — и был таков!
Из сил выбились чайки. Опять рыбу высматривай, лови!
Наконец наловили. Кругом, кругом — подальше от разбойника — летят вдоль берега домой.
А уж дело к вечеру. Пора и Фомке к дому.
Поднялся, полетел в тундру. Там у него гнездо между кочек. Жена детей высиживает.
Прилетел на место, глядит: ни жены, ни гнезда! Кругом только пух летает и скорлупки от яиц валяются.
Глянул вверх, а там вдали чуть маячит на облаке черная точка: орлан-белохвост парит.
Понял тут Фомка, кто его жену съел и гнездо разорил. Бросился вверх. Гнался, гнался — не догнать орла.
Фомка уж задыхаться стал, а тот кругами все выше, выше поднимается, того и гляди, еще схватит сверху.
Вернулся Фомка на землю.
Ночевал ту ночь один в тундре, на кочке.
Никто не знает, где у чаек дом. Уж такие птицы. Только и видишь: носятся в воздухе, как хлопья снега, или присядут отдохнуть прямо на волны, качаются на них, как хлопья пены. Так н живут между небом и зыбкими волнами, а дома им точно и не полагается.
Для всех секрет, где они своих детей выводят, только не для Фомки.
На другое утро — чуть проснулся — летит к тому месту, где в океан большая река впадает.
Тут против самого устья реки словно бы громадная белая льдина в океане. Только откуда же летом льдине взяться?
У Фомки глаз зоркий: видит, что это не льдина, а остров; и сидят на нем белые чайки. Сотни их, тысячи на острове.
Остров песчаный — намела река желтого песку,— а издали весь белый от птицы.
Над островом крик и шум. Чайки поднимаются белым облаком, разлетаются в разные стороны на рыбный промысел. Стая за стаей летит вдоль берега, артель за артелью принимается ловить рыбу.
Видит Фомка: совсем мало чаек осталось на острове, и те сбились все на один край. Видно, к тому краю рыба подошла.
Фомка сторонкой, сторонкой, над самой водой — к острову. Подлетел и сел на песок.
Чайки его не заметили.
Разгорелись глаза у Фомки. Подскочил к одной луночке. Там яйца.
Клювом кок — одно, кок — другое, кок — третье! И все выпил. Подскочил к другой лунке. Там два яйца и птенец.
Не пожалел и маленького. Схватил в клюв, хотел глотнуть... А чайчонок как пискнет!
В один миг чайки примчались. Откуда взялись — целая стая! Закричали, кинулись (на разбойника.
Фомка чайчонка бросил — и драла!
Отчаянный был, а тут струсил: знал, что не сдобровать. За своих птенцов чайки постоять сумеют.
Мчится к берегу, а наперерез ему — другая стая чаек.
Попал тут Фомка в переплет! Лихо дрался, а все же два длинных острых пера выщипали ему чайки из хвоста. Еле вырвался.
Ну, да не привыкать драчуну к колотушкам.
Ночь в тундре провел, а утром опять на берег потянуло. Чего голодать, когда там обед под ногами валяется!
Только прилетел, видит: неладное что-то творится на острове. Вьются над ним чайки, кричат пронзительно. Прилететь не успел, а уж какой галдеж подняли!
Хотел уж было назад повернуть, глядь: летит к острову громадный орлан-белохвост. Широкие крылья простер, не шевельнет ими. Скользит с высоты прямо к чайкам.
Загорелся Фомка от злости: узнал врага. Взлетел — и к острову.
Чайки стонут от страха, взвиваются выше, все выше, чтобы ц когти орлу не попасть.
А внизу, в песчаных луночках,— маленькие чайчата. Прижались к земле, дохнуть боятся: слышат,— тревога — и дух замер.
Увидал их орлан. Наметил троих в одной луночке и когти разжал. Когти длинные, закорюками, сразу всех троих схватят.
Только раз шевельнул орлан крыльями — и-понесся круто вниз, прямо на птенцов.
Рассыпались перед ним чайки во все стороны.
Только вдруг мелькнула в их белой стае темная тень.
Сверху стрелой упал Фомка на орлана и что есть силы ударил его клювом в спину.
Быстро обернулся орлан. Но еще быстрее увернулся, взмыл Фомка. Еще раз упал, ударил клювом в широкое крыло.

Заклепал орлая от боли. Забыл чайчат,— уж не до них ему1 Обернулся в погоню за Фомкой. Взмахнул тяжелыми крыльями раз и другой, понесся за дерзким забиякой.
А Фомка уж дал круг в воздухе и мчится к берегу.
Чайки снова сбились в кучу, кричали, пронзительно хохотали.
Они видели, как белохвост, не тронув их птенцов, погнался за Фомкой.
Через минуту обе птицы— большая и маленькая — исчезли у них с глаз.
А утром на следующий день чайки снова увидели Фомку: цел и невредим, он пролетел мимо их острова — вдогонку за перепуганной вороной.




<<<---
Мои сайты
Форма входа
Электроника
Невский Ювелирный Дом
Развлекательный
LiveInternet
Статистика

Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0